?

Log in

No account? Create an account
Всех с наступающим Новым годом и Рождеством!

Все праздники буду в Швейцарии.
Если кому лыжи скучны, а вокруг только горы, дайте знать.

Будем погибать вместе.

И все-таки - всех люблю.
М

Маленькая трагедия

Наверное, стоит называть вещи своими именами. Я заболел. Жестко и пока неизлечимо. Пугаться, проверяться и спешно прерывать общение со мной совсем не обязательно. Заболевание страшное, но совершенно незаразное. Разве что, с кем поведешься от того и наберешься, сработает. Ну, а коли и был дураком так и не страшно.

Короче, есть подозрение, что я влюблен, но как-то совсем неправильно.

Все не то по всей парадигме. Умом понимаю, а полный stop falling сделать не могу. И это моя беспомощность пред лицом неизбежности доводит меня до исступления. Классик же четко объяснил – учитесь властвовать собою. А я учился-учился, да, видимо, херово выучился, раз не могу пресечь глупости на корню.

Скорей бы новый год, праздники, побег. Нормальные люди в горах, на островах, в Монаках находят любовь, а потом забываются в пробках, буднях, в Москве. А у меня даже в этом все наоборот. Чувствую, просру я все выходные в переживаниях, метаниях и нервах. А Цюрих, Ст. Мориц и Париж должны были стать такой благодатной землей, палестинкой, можно сказать, для обретения душевного покоя после непростого годы.

Эх.

Women in trouble

Уже шестой перелет за две недели.

Взлет. Посадка. Снова взлет и снова посадка. Года два назад мне казалось это поэтичным и притягательным. Обмануть время, обмануть пространство, обмануть природу. Мифом веяло от гигантских стальных птиц.

Сейчас же я вижу в этом лишь обман самого себя. А обманутый человек – зол и мелочен. Так что не обессудьте.

В самолете рядом со мной села девушка и сразу же стала просить еду:
- Я очень голодная, можно завтрак сразу и чай погорячее, черный. Я вся отсырела, не могу согреться.
- Извините, но еще рано. Самолет даже не взлетел, - холодно сказала стюардесса.

Отвернувшись к окну и не говоря ни слова, протягиваю ей свой lunch-box. Women in trouble – не мой жанр, смотреть на такое решительно невозможно. Она многократно благодарит и зарывается в бутербродах.

- Вкусно, очень вкусно, - не прожевав хлеб, говорит она: - может вам оставить кусочек?
- Я не ем хлеб. Спасибо.
- А я ем, - почти детская улыбка появляется на ее лице: ой, а зачем тогда хлеба набрали?
- Не все знают, что я его не ем, вкусы – это личное, интимное. Или вы все рассказываете?
- Да чего рассказывать? Вот, вторые сутки домой из Турции еду, там с парнем была. Он – турок, но работает в Грозном. Классно так отдохнули.
- Рейс задержали?
- Не-а, просто он не любит через Москву летать, потому так долго: 13 часов машиной до Анкары, затем в Стамбул. Он оттуда по прямой в Чечню, а я в Москву, тут переночевала, и, наконец, домой!
- А в Казань нет рейса из Анталии? – с легкой иронией спрашиваю я.
- Есть, но я его вижу редко, хотела побыть подольше.
- Ты когда-нибудь слышала про Розенштрассе?
- Улица какая-то, я немецкий учила, - с гордостью, лишенной самодовольства говорит она.
- Правильно, улица в Берлине. И известна она тем, что 27 февраля 1943 года там прошла демонстрация немецких женщин, требующих освободить их еврейских мужей. Они стояли там несколько дней, а в феврале в Берлине, ой-как, не жарко. Спасли они, кстати, больше 2000 человек.
- Круто.
- Круто-то – круто, да только мужчин, требующих освободить своих женщин, там не было.
- Не было? – чуть вздрогнув, спросила она совсем не о немецких мужчинах, охотно позабывших своих жен.
- Не было

Вскоре я задремал.

- Знаете, знаете, - женский голос настойчиво разжимал стальные объятия самолетного Морфея: - я ведь с ним в первый раз заграницу попала. У нас что? Город и завод. Лес и трамвай через лес.

Глубокий вздох

-Он мне в Мойкруг написал, красивый такой. 29 лет, разница в пять. Он - по-турецки, я ему по-татарски. И так три месяца. Это по-настоящему уже, не шутки.

Глубокий вздох.

- А какое в Турции море, волны сильные. Я не купалась – холодно уже, а все равно к морю ходила. Море ведь не река, там интересно. Жизнь!

Снова глубокий вздох.

- И переехала бы туда. Смогла бы торговать. И не смотрите так на меня, я все про себя знаю. Даже в отель аниматором без двух-трех языков не возьмут, а на рынке - только русский-то и нужен. Хорошо бы торговала, зазывала бы, вижу себя там уже. А тут для меня места нет, тут никто не вышел на эту вашу штрассе.

Голос задрожал.

- И за него я очень боюсь. Чечня – опасное место, вон, перед отъездом друг его пропал, до сих пор нет вестей. Это он ради семьи старается.
- Поехала бы за ним в Грозный? – я решил прервать монолог.
- Поехала бы.

Вскоре задремала она. Милая, верная, домашняя татарская девушка, мечтающая о торговых рядах, холодном море и предсказуемой жизни, только потому, что кого-то очень важного и дорогого не было на Розенштрассе.

Сила желания

Хочешь – не хочешь, но прошлое всегда будет фундаментом для будущего. Надежным и цельным или хлипким и неустойчивым. Посему моделируя свое настоящее, не стоит забывать, что через пару дней события, поступки, факты станут ничем иным, как кирпичами новой жизни.



Совсем недавно в нашу компанию проходила собеседования молодая девушка. Резюме настраивало на позитивный лад: красный диплом, обучение заграницей, два иностранных языка и трехлетний опыт в одной из ведущих иностранных компаний. Оставалось лишь сказать: да!



Беседуя, мы задавали простые вопросы. Почему решили уходить с прошлого места работы? Какие планы на будущее? Что Вы ставите во главе угла, карьерный или профессиональный рост? Чего ждете от руководителя? И что готовы привнести в компанию самолично?



Она улыбалась, говорила вежливо и продуманно, охотно сыпала терминами и знаковыми именами. Однако в ответах чувствовалось напряжение, натянутая тетива лука. В движениях появились резкость и угловатость, глаза время от времени пылали огнем. Когда она ушла, мы переглянулись.



- Она пересидела, - грустно констатировала наш HR-менеджер.

- В смысле? – мне хотелось большей ясности очевидного.

- Понимаешь, когда пропадает желание, ты подключаешь свои дополнительные ресурсы. Терпение, внимание, готовность идти на компромисс. Но все в этой жизни когда-нибудь кончается. Тратила она явно больше, чем получала.

- И все же решила что-то изменить, - пытался я внести каплю оптимизма в печальное повествование.

- Нуда, а в итоге, принесла негатив прошлой работы в новую. Я – против. Сейчас она неспособна к притирке. Чуть что - скандал и недовольство.



Вернулся я на свое рабочее место озадаченным, так вот оно как! Вот как происходит в жизни: засидишься в одной лодке, захочешь прыгнуть в другую, а сил-то и нет. Ни равновесия, ни ловкости.



Нет желания мириться, привыкать, подстраиваться. Не веришь, что дальше будет легче и лучше. I have seen it all before, - ритмично пульсирует в голове строчка из песни. Просто разворачиваешься и уходишь, не давая шанса новому под тяжестью прошлых разочарований.



И что же делать? Как избежать «сидячей» болезни, отравляющей жизнь? Быть или не быть? Сидеть или не сидеть? Рядом или поодаль? Все это вечные вопросы. Однако куда, как важнее обратиться к корням, к тому, что питает то самое терпение, внимание, готовность идти на компромисс, к тому, что имеет свойство… заканчиваться.



В последнее время, говоря о феномене личности в истории, на первый план выводят причинно-следственные связи, проблемы среды, специфику идеологий, физические дисфункции, забывая о понятии свободной воли. Так Гитлер и в кино, и в книгах предстает травмированным невротиком, человеком тяжелой судьбы, некрасивым мужчиной с одним яйцом. Что ему еще оставалось, кроме как разрушить весь мир?! Однако есть в этой точно выверенной системе некое лукавство, некий факт, не разложимый до «он такой, потому что жизнь такая». Он такой, потому что хочет быть таким. Остальное – фон, важный, значительный, способствующий, но фон.



Иными словами, единственное, что питает, наполняет и придает силы, - это желание, но желание не просто брошенное в космические дали, но желание осознанное и выполняемое (не путать с выполнимым).



Прислушиваюсь к себе. Хочу другую работу. Иду и ищу, а не сижу, пока живот не сведет от вида офисного здания. Хочу другие отношения. Иду и строю, пока есть силы и вера в счастье. Хочу новую жизнь. Беру и начинаю. Не засиживаюсь

Москва-СПБ-Москва

Москва-СПБ-Москва

1. Дорога туда. В дороге я пытался насладиться чтением. Казалось бы, все располагало к этому. Ритмованный стук колес, холодный чай со льдом, отличная книга Эрдмана, однако у одного из попутчиков было свое видение ситуации: он решил собрать вокруг себя остальных пассажиров и громко и в красках поведать о прелестях отдыха на Гоа. «Вот такие рыбины!» – говорил он, широко разводя руки. Люди охали, ахали и, похоже, уже представляли себя на кипельно – белом песке.
- Главное – забыть, что ты европеец, - с видом знатока учил он: - слиться с природой.
- Забыть, то, что знаешь, - легко. Но вот вспомнить то, чего никогда не знал, едва ли удастся, - решил вступить в беседу я.
- Ну, логично, - неуверенно согласился он.
- А как быть со змеями?
- А там змеи есть? – хором решили уточнить пассажиры.
- Есть, вот такие, - передразнил я «индийского» гуру.
- Как рыбины? – кто-то отозвался из другого конца вагона.
- Ой ну, нахер, - резюмировал солидный мужчина лет пятидесяти возможное путешествие в южные края. Любитель Гоа сник, стих, достал «Записки охотника» и хранил темпераментное молчание до конца поездки.
Эрдман же читался легко и с удовольствием. Не знаю, буду ли выкладывать цитаты, так как проще выложить все произведение, чем кастрировать его без наркоза.

2. Город встретил меня прохладой. Как это ни смешно, но этим летом + 27 feels fresh and windy. Друзья, знавшие о том, что пару месяцев назад я перенес тяжелую червовую драму, первым делом отвезли меня в «Чайный дом». Там (по слухам) лучший кальян в Питере, приятная еда из соевого мяса и листочки со стихами-пожеланиями. Ради последних и поехали в вегетарианское кафе. Мне достались пронзительные строки из Окуджавы:

Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет,
Господи, дай же Ты каждому, чего у него нет:
Мудрому дай голову, трусливому дай коня,
Дай счастливому денег... И не забудь про меня.
Вопрос: «так чего же хочу я?» - в очередной раз встал в полный рост, унылым фаллосом, как те, что раньше ставили у купеческих домов в Генуе.

3. Этажи. Так незатейливо называется центр современного искусства в Северной столице. Гадкое, вонючее, мрачное пространство без кондиционера и нормального освещения. На проходной скромное послание от администрации, мол, канализацию прорвало, просим извинять. Амбрэ, как не сложно догадаться, соответствующее. Козырной картой, неумело разыгранной центром, стала выставка World Press Photo. Тусклые фотографии в безжизненных стенах бывшего завода наводили на мысли о суициде, экзистенциальной пустоте бытия и счастливых людях, которые предпочли пройти улицей мимо современного искусства. Пусть, я сойду за человека мелкого и приземленного, но любоваться видами мертвого жирафа, оторванной головой пятилетнего ребенка и сценой группового изнасилования я не смогу никогда. Из этих самых этажей выходил на свет, словно Анна Франк из бункера. Откашливаясь и отряхиваясь.

4. Кризис не обошел стороной и СПБ. Особенно остро это ощущаешь, прогуливаясь по Невскому. В витринах главной улицы города горделиво красуются лысые манекены в ситцевых халатах, бесстыже поблескивают сумки из дерматина и надменно взирают сверху вниз пыжиковые шапки из 80-тых. Из рекламного проспекта я узнал, что Петербург – один из трех городов в мире, в котором сразу две магазина Zara располагаются на одной и той же улице. И как располагаются! Занимают красивейшие здания с историей на Невском. Прогрессивная молодежь города посоветовала посетить магазин «Культура», в котором собраны «произведения» российских дизайнеров. Тоска смертная. Ебу и плачу.

5. CDS / Corteo. Собственно основной пункт программы, причина и повод поездки. Как всегда белый шатер, приветливый персонал и люди с горящими глазами, голодные до чудес. Но есть одно НО. Любое, даже самое светлое начинание, коснувшись земли русской, довольно быстро приобретает наш национальный оттенок. Почти вся сувенирная продукция – остатки прошлогодних гастролей в Москве: плешивые футболки, потертые брелоки, шапки – все с символикой Varekai. За Corteo отвечали лишь скучные чашки по 690 рублей, да тетради в клеточку по 600 рублей. Шоу – классическое отображение средневековой традиции о каноне и его вариациях. Определенно, канадцы давно выработали формулу зрительского и коммерческого успеха и строго следуют ей. Они прекрасно знают, когда нужно взвинтить темп, когда прибавить лиричности, а когда просто рассмешить. Сильная сторона цирка в грамотном балансировании между ремеслом и чудом, именно это в финале действа рождает неодолимую жажду поделиться собственным счастьем с кем-то очень дорогим и близким.

6. Наверное, ресторанов и кафе в Питере во много раз больше, чем в Москве, но назвать его гастрономическим городом, у меня не поворачивается язык. Мест не «ну, так вкусно», а реально «ух-ты» почти нет, или они хорошо научились прятаться в хитросплетении улиц и переулков. После цирка мы отправились в плавучий ресторан Волга-Волга с легким рыбным акцентом. Говорят, обязательная часть программы. Каждый час паром отплывает от берега и курсирует по Неве: ешь, любуешься городом и пропитываешься солью. Меню с характером: крылья морского ската – еда для сильных духом мужчин и отчаянных женщин. А редкие волны на речной глади наводили мысли на грядущее возмездие, торжество морских тварей. Не обошлось и без явных минусов. В ресторане жесткая оценочная политика. Если вы некрасивы и умеренно платежеспособны, не видать вам места на открытой террасе. Нищие страшилы, прошу в трюм! То есть, ожидание ужина может легко обернуться стрессом.

7. Питерские клубы – тема отдельная. Был вполне приличный клуб А3, кажется. И музыка, и атмосфера позволяли расслабиться и без выкрутасов провести время в компании приятных людей. Но здание выкуплено, а клуб закрыт. Очагом ночной жизни стало пересечение Думской и Невского. Там мы попробовали протиснуться в Фидель, под ритмы Ice Ice Baby я почувствовал, что значит «от близости такой мне плакать захотелось». Double bar, Dacha, Nice (совсем не уверен в названии), Barrel, «что-то с градусом» сильно не отличались друг от друга. Сущей гопотекой обернулся «эксклюзивный клуб» Людовик. Наверное, поэтому главный тренд питерской ночной жизни – отдых не в клубе, но около него. Близость к эпицентру ночной жизни всегда легко определить через кучкующуюся молодежь с горячительными напитками. Проходя мимо Центральной станции, я не мог не обратить внимание на, соседствующий с ней, бар под говорящим названием Щель. О большем сказать не могу, ибо прошел мимо. Финальной точкой ночной гастроли стал клуб Ландыши, место новое, и пока неоднозначное. Аборигены отзываются о нем пренебрежительно – московское оно, списки, столики, фейс, дресс – чужое это все, инородное.

8. Питер – культурная столица нашей родины. Штамп из штампов, хуже не придумаешь, но это ведь это так! Девушки в модных кафе не стыдятся достать томик Пушкина, поговорить о разнице протестантского и православного мировосприятия, признаться в любви творческому наследию скульптора Шемякина. Дальше – больше. Сплетники донесли, что харизматичный гопник Сява, снискавший известность, благодаря гимну всех филологов – не читал Бальзака, по ебалу на-ка – никто иной как Всеволод Москвин – сын культовой для петербуржцев писательницы Татьяны Москвиной (автор фразы – Да у вас тут экстремальный интеллектуальный курорт) и аристократичного ведущего «Тихого дона», Сергея Шолохова. Вот вам и парень из Купчино! А еще он в Маринке солистов консультирует, учит петь по-чешски без акцента.

9. Белое солнца нового дня было решено встретить в ресторане Терраса. Сейчас ресторан переживает вторую молодость. Оказывается, совсем недавно в него, просто так, поужинать зашла семейная пара Майкл Дуглас – Кэтрин З. Джонс. Говорить о том, что акции заведения резко пошли в рост излишне. В 12 дня воскресенья свободных столиков не было. Ресторан может похвастаться лучшим видом на Казанский собор, красивыми официантами и официантками, вкуснейшим в городе томатным супом. Остальная еда на уровне, но не ах. Карпаччо из лосося не по сезону сладкое, спагетти вонголе изобилует чесноком в ущерб перцу чили, салат цезарь с креветками слишком стандартный. И, кстати, еще один очевидный тренд – в СПБ главный упор сделан на напитки. Например, бутылка Evian 0, 75 обойдется почти в 500 рублей, американо со сливками в 240, а маленький апельсиновый фреш - в 300. особенно комичным был счет в уличном кафе SishiPasta – 170 рублей за нежнейший Капрезе и 180 за самый обычный капучинно.

10. Дорога назад. Напротив меня расположилась прелестная пара: мама с маленьким сыном. Белокурый Виталик был в постоянном движении, он комментировал увиденное, играл в солдатиков и очень переживал, что у него сникерс есть, а у меня нет. Преодолев себя, он разломил шоколадный батончик и протянул половину мне. Такие маленькие пальчики. Такие чистые глазки. Такая искренняя улыбка. В моей голове протяжно запел Булат Шавлович:

Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет,
Господи, дай же Ты каждому, чего у него нет:
Мудрому дай голову, трусливому дай коня,
Дай счастливому денег... И не забудь про меня.

Да, не забудь! Прошу.
Очень грустное известие!

Утром не стало Натальи Сергеевны Шефтелевич. Человека уникальной судьбы, неземной красоты и энциклопедических знаний. Она была моим первым преподавателем японского языка, первым сэнсеем, первым лучом, просиявшим над серостью повседневности. В своих попытках преподавать, я всегда хотел быть похожим на нее.

Первого сентября, когда мы впервые увидели Н.С., отчетливо поняли: она – другая, заграничная, иноземная, больше в ИСАА таких не было. На наш курс многие тогда смотрели с жалостью: зверь вернулся после десятилетнего заточения в Кобэ и жаждет русской крови. Рассказывали о мифических эшелонах студентов, отправленных ее несговорчивостью в ряды советской армии.

Да, она была строга, холодна, требовательна, но мы чувствовали, что все это наносное. Глухой болью отзывались в душе ее наши неудачи. Она плотно сжимала большой палец правой руки, стоило кому-то ошибиться в написании иероглифов, неправильно построить парадигму глаголов второго спряжения или произнести лексические единицы с распевным московским звуком «а».

Группа редела стремительно. Чего уж там, нас было девять, а осталось двое. Но мы всегда с любовью и благодарностью вспоминали «Шефа». С ней было интересно поговорить о театре, средневековой поэзии Хайкай, живописи и ксилографии. Казалось, она знает все. И даже больше. Например, как-то она заговорила о МТС. Говорила она отнюдь не об операторе сотовой связи.

Ее очаровательную квартиру на Чистопрудном бульваре всегда отличали утонченность и благородство. Книги, живопись, свет, гардины, огромные окна – все это бесконечно шло ей, оттеняя красоту и изысканность самой хозяйки.

До последнего она называла меня исключительно по фамилии с приставкой «сан», и лишь иногда, когда никто не слышал, пару раз, - кашеваром, зная о том, что я люблю готовить. Наверное, для каждого студента у нее было свое, кодовое, пропитанное любовь, имя. Недаром и студенты осторожно, не выдавая себя, спешили ответить ей теплом и признательностью. Не знаю, читали ли вы «Азазель» Акунина, но в книге есть посвящение: Н.С.
Наша милая Леди Эстер, никогда не думал, что будет так тяжело расставаться. Я Вас очень люблю. Храни Вас Бог и упокой душу. Спасибо за все. Ваш. Кашевар.

Отношеневедение

Как часто мы заблуждаемся в отношениях? Вроде все довольны, и паровоз устойчиво бежит по рельсам, но стоит хоть немного измениться колее, сразу же обнаруживаются трения, скрежет и искры во все стороны.

Одна моя знакомая живет с парнем. Они вместе около года, снимают квартиру, выплачивают кредит за машины, мечтают о собственном угле в районе Садового кольца. Милая пара, на таких смотришь и думаешь, вот, вот оно тихое семейное счастье. Уютные вечера, домашний борщ, Европа на майские.

Однако и в солнечном королевстве бывают грозы. Так в ходе одной из разборок Макс вскрикнул в сердцах:

- А какого ты меня пилишь все время? Мы-то что?! Просто встречаемся.

Могу представить, как тогда удушливая обида накатила. Кто-то другой, может быть, и заплакал, но не Вита. Потом она призналась, что лишь вспышка ненависти спасла ее от щенячьих слез.

- Встречаемся, блядь, говоришь? Ты хоть знаешь, что такое встречаемся? А значит это – машина у подъезда, а в машине - букет, затем ресторан за твой счет и в лучшем случае поцелуй на прощанье (А потом долгая дорога в красногвардейские ебеня и ручкой, тухло глядя в монитор – ну, это я уж от себя добавил бы). А когда я бегу с работы за продуктами, сама кручу фарш, чтоб без жил был, как ты любишь, отглаживаю стрелки на твоих брюках и плачу половину квартплаты – это не встречаемся, это живем! Козел.

В научных кругах подобную дискуссию охарактеризовали бы следующим образом: оппоненты не сошлись в терминах. Проблема номенклатуры, так сказать. В самом деле, как часто мы расходимся в терминах, говоря одно, подразумевая другое?

Лично я часто оказываюсь в дураках. Я наивно верю, что мои представления о любви, дружбе и прочей ерунде универсальны, что каждый, артикулируя определенные знаковые слова, имеет в виду то же, что и я. Когда же выясняется, что все не совсем так (в лучшем случае) или строго наоборот (обычное явление), я ломаю голову, стоит ли судить другого человека за его инаковость?

Пожив всего 28 лет, могу уверенно сказать: да, стоит. Не только судить, но и гасить, мочить, пиздить и так далее. Особенно, когда все это альтернативное мышление лишь способ устроиться получше, получить права и избежать обязанностей.

Ясность есть путь!

Внеси ясность, скажи прямо: я не думаю, что ты та самая, но с тобой удобно жить. Я поживу, пока моя единственная «ОНА» не найдется. И пусть девица решает, подходит ей такой вариант или нет. Или еще: не нагулялся, буду изменять, не часто, но буду. Все! Какие потом претензии?! Сам виноват. А вот мое любимое: мне не нужен друг, мне нужен кто-то, кому я могу поныть в плечо, только односторонне. Мне твои завывания ни к чему. Удобно же? Никаких заблуждений и обманутых надежд.

Номенклатура дает добро. В терминах сошлись.

Немного о моей Киргизии

Мне очень больно смотреть новости о ситуации в Киргизии. Раньше страна была совсем другой. Страной мира, страной счастья, страной любви. Жаль, что призрачно все в этом мире бушующем.

Давным-давно, когда я был совсем маленьким, каждое лето мы проводили в Киргизии, даже августовский путч 1991 года мы встретили там, гадая в какую страну вернемся.

Дедушке не шел Крымский воздух, одолевало давление и прихватывало сердце, поэтому вместо традиционной Мацесты или претенциозного Фороса мы ездили в Чолпон-Ату. Мне эти путешествия казались удивительно захватывающими. Там открывался новый для меня, загадочный мир с восточными базарами, яркими шелками и ревом цикад.

Прилетали мы обычно во Фрунзе. Считалось, что сразу поехать к озеру может быть даже вредно для здоровья из-за резких перепадов давления, поэтому неделю мы жили в столице Киргизской ССР. Квартиру предоставляли на улице Токтогула, в десяти минутах ходьбы от Белого дома (там в каждом городе был свой Белый дом). На первом этаже располагался универмаг «Московский», в котором продавались дефицитные товары, и мы с сестрой часто наблюдали, как с раннего утра длинным червем разрастается очередь, жаждущих шоколадных конфет фабрик «Красный октябрь» и «Рот Фронт». Моим любимым развлечением во Фрунзе были походы на Ошский рынок (по названию города Ош). Высокие горы специй, персики размером с мою голову, пузатые арбузы. Я пробовал все. Домой же меня приводили в бессознательном состоянии, есть после этого я не мог сутки, но каждый раз история повторялась снова и снова.

Когда становилось слишком жарко, мы уезжали в Воронцовку. Это был небольшой дачный поселок в окрестностях Фрунзе. В нескольких домах от нашего жила местная знаменитость, во всяком случае, именно у этого дома частенько толпились люди, а вдоль заборы выстраивались ряды черных автомобилей. Мама говорила мне, что там живет великий писатель Чингиз Айтматов. В моем же сознании почему-то закрепилось одномерное представление: великий писатель – мертвый писатель (ну, как Пушкин или Толстой), поэтому я требовал доказательств. Плакал я, кажется, на всю округу, когда читал «Степную волчицу» и «Белый пароход». Потом в Москве я делился своим открытием с учительницей по литературе, что великие бывают и живыми, только редко очень.

Из Фрунзе мы затем переезжали в Пржевальск (нынешний Каракол). Добраться туда можно было и на самолете, минут за 40, и на машине, часов за 6. Нам с сестрой больше нравилось на авто. Уж больно интересно было наблюдать, как дорого стремительно поднимается в гору, огибая вершины. Иногда казалось, что одно из колес всегда висит над пропастью, чувство опасности пьянило, и мы с сестрой просили водителя ехать еще быстрей. Лишь потом мы узнали, что значат бесчисленные венки, фотографии и автомобильные рули на деревьях, скалах и дорожных ограждениях.

Как только табличка с перечеркнутым словом «Нарын» оказывалась позади, появлялось оно – озеро Иссык-Куль. Уговорить Руслана (водителя) остановиться у первого же пляжа, было делом несложным. А родители, предпочитавшие самолет, сердились на нас ужасно, так как приезжали мы значительно позже, чем должны были.

В Пржевальске дышалось совсем по-другому, нежели во Фрунзе. Соленый, почти морской воздух с озера пропитывался ароматами горных трав и цветов. Поначалу даже голова кружилась. Сам город называли русским, так как почти все население было из европейской части СССР, или студенческим, так как в городе был один университет и шесть институтов (тысяч на сто жителей). Летом студенты разъезжались, и жизнь в городе почти полностью замирала. Мы жили на улице Первого мая – местном Арбате, единственной пешеходной улице в городе. Во дворе у нас была своя тусовка: Люба из Мурманска, Катя из Петропавловска-Камчатского, Дима из Ханты-Мансийска и мальчик с солнечным именем Куба из Москвы.

Наши родители образовывали некий родительский комитет так, чтобы кто-то один, по очереди, брал на себя досуг всех детей. Из года в год программа не менялась: в Ак-суйке мы смотрели животных и принимали серные ванны, в Джетогусе фотографировались на фоне красной скалы в форме разбитого сердца и принимали радоновые ванны, в Каракольском ущелье любовались видами, знакомились с жизнью пастухов, учились ставить юрту. Местные мальчишки всегда очень выделавылись перед нами. Как-то один пастушок спросил меня, какой кочкор мне особенно симпатичен? Я указал на кудрявого, черного барашка с поразительно симметричным белым пятном на спине. Со словом «джяхши» (хорошо) он ринулся в стадо, отловил малыша и понес его к юрте.

- Сейчас его зарежут и приготовят для нас, - пояснил мне отец Кубы. Мне стало дурно, в голове промелькнула мысль, что больше я никогда не признаюсь, кто мне симпатичен. Потому как я очень полюбил одну местную корову, украдкой пробирался к загону и кормил ее яблоками. Я был уверен, что её обязательно зарежут, если узнают, что она мне нравится. Вскоре на веревку, натянутую на двух рогатинах, повесили черную шкуру с белым пятном по центру. Девочки заплакали. Кубин отец отвел нас (мальчиков) в сторону и объяснил:

- Пока мясо варится, нам предстоит одно важное дело. Сейчас самый молодой местный мужчина опалит голову барана и будет отрезать для нас уши, язык, кожу. Тому с кем он захочет стать близким другом, кентом, почти братом, он даст половину глаза, другую половину съест сам. Самое большое оскорбление – отказаться от глаза и не съесть его. Поэтому, давайте, собрали волю в кулак.

Когда молодой мужчина лет десяти лихо орудовал ножом, я думал про себя: только не мне, дружи с Димой, с Кубой, не со мной. Тут я увидел, как он заглотил что-то склизкое, а затем протянул и мне. «А вот и глаз», - внесли ясность окружающие. Усилием воли я проглотил его и почувствовал, что ноги стали ватными, сел на землю и обмяк. Местные все списали на высокогорное давление, а Улан (так звали парня с ножом) оставшиеся два дня, что мы жили там, не отходил от меня ни на шаг, ответственно выполняя роль кента. Прощаясь, он сказал, что я могу остаться и стать пастухом. Но я не захотел. Он пару раз шмыгнул носом и горячо обнял меня.

Из Пржевальска мы переезжали в Чолпон-Ату и там проводили месяца полтора, купаясь в озере и загорая. По обе стороны от дома располагались пансионаты: «Аврора» и «Золотые ключи», поэтому недостатка в общении мы с сестрой не испытывали. Лишь когда Ельцин приезжал погостить в «Аврору», пляж вымирал на несколько дней, но зато потом оживал с новой силой. Люди менялись каждую неделю, кто из Казахской ССР, кто из Сибири, кто из Ленинграда. Меня захватывал калейдоскоп новых лиц и впечатлений, дни словно яркая вспышка растворялись в темноте, чтобы вспыхнуть вновь.

Если приходили грозовые тучи, меня с сестрой отправляли в Ош. На машине туда было ехать слишком опасно, горный перевал часто закрывали, и люди были вынуждены часами сидеть в машинах, пока не минует угроза селевого потока. На самолете полет занимал всего 50 минут, мы и заметить не успевали, как оказывались в другой части Киргизской республике. В Оше у родителей был друг, в доме которого мы и гостили. Сестра быстро нашла там себе компаньонку по прозвищу Курдюк (жировое отложение, в виде мешка или подушки, весом от 10-12 фн. до 1-2 пд., на крестце, у основания хвоста и на самом, очень коротком (3-5 позвонков), хвосте короткохвостых овец из породы курдючных). Иными словами, жирная не по годам была юная татарка Алла. Я же чувствовал себя брошенным, так как моих ровесников во дворе не было. Поэтому я огибал дом и выходил на проспект (Ленина, по-моему), подходил к прохожим и говорил:

- Я приехал из Москвы, давайте дружить, я могу спеть песню или рассказать стих.
Пел ужасно я всегда, но тогда даже не догадывался об этом. Пел не слепо, но с душой. Взрослые обычно улыбались, а через пару дней регулярных встреч несли мороженое, вареную кукурузу, персики и виноград. Я был чудаковатой знаменитостью улицы.

Дядя Исмаил баловал нас. Ему казалось, что в Москве мы едим одни пестициды, кислые яблоки и унылый картофель, поэтому он возил нас на базар (после первого же посещения я понял, почему главный рынок страны называется Ошским) и покупал все, на что падал глаз. Но и это еще не все. За дынями мы ездили в Узбекистан (час на машине). Говорили, что в Андижане они лучшие. Огромные поля, усыпанные дынями нечеловеческих размеров, простирались далеко за линией горизонта. Ароматы дурманили, даже пчелы были пьяными от медовой сладости, пропитавшей воздух. Потом дядя Исмаил возил нас смотреть, как собирают хлопок (такие красивые цветы, странно, что еще никто не стал продавать их как декоративные), как льют сталь на заводе в Коканде, как добывают уголь и руду в Хайдаркане. Я очень просился в шахту, но мне не дали добро на спуск, только привезли сталактит и сталагмит, объяснив, какой из них нарастает сверху, а какой снизу. Уезжал я оттуда с уверенностью, что стану шахтером.

За несколько дней до отъезда я сообщал своим новым друзьям, спешившим на работу, что совсем скоро улетаю обратно. В день Х собирался целый двор людей. Все наблюдали, как в машину укладывают чемоданы. Курдюк всегда закладывала «секретик» из фантиков и бутылочных осколков, говоря, вы должны вернуться и проверить его через год. А потом громко плакала. Я каждый раз обещал больше не называть ее Курдюком, но все повторялось снова.

В Москву мы возвращались 30-31 августа. Черные-черные. Довольные-довольные. И еще долго рассказывали, как ели бараний глаз, пили конское молоко, собирали горную землянику и купались, купались, купались. Эх, моя Киргизия.
Конечно, все зло от литературы! Начитаются в школе великой классики, пропитаются ей насквозь, и живи потом с каким-нибудь Платоном Каратаевым, мучайся. Малейшая трудность – ну, это судьба, рок, надо принять и плыть по течению, прислушиваясь к рою человеческих душ. От судьбы не уйдешь, чего уж там…

А там, по правде сказать, много чего. Есть за что побороться! Но, нет. Новый русский буддизм определяет сознание: я буду ныть и жаловаться, однако ж палец о палец не ударю, ибо, коли само в руки не упало, то значит не мое и не надо. Иная форма мышления рассматривается как чудо - чудное, диво - дивное, с иронией и насмешкой.

Сейчас в блогах набирает популярность короткое видео, в котором девушка лет двадцати откровенно рассказывает, что делать, если парень хочет от тебя уйти. Хорошо, от души (или глубоко в душу) затянувшись сигаретой и выпустив изо рта дым, она рассуждает:

- И что же делать? Отпустить? – плотно сжав губы, она отрицательно качает головой: - Нет, от-со-сать! Ему надо отсосать. И он останется.

В комментариях пользователи упражнаются в остроумии или попросту пробуют шутить. Правда, есть и те, кто сдержанно поддерживает «отвязанную поэтессу». Однако поддержка эта с душком, мол, я бы так не сделала, но баба-молодец, своего не упустит. А в словах сквозит экзистенциальная тоска человечества, ведь, сами не лыком шитые, книги читали. Написала Татьяна письмо Евгению – поимела плевок в душу и брак с нелюбимым. Захотела Анна тела молодого да горячего – милости прошу под поезд. Действие наказуемо – исподволь учат нас.

И это ужасно. Ничто так не отталкивает меня от человека как бездействие, покорность судьбе и смирение перед трудностями. Поза открытости (еби меня, жизнь, во все щели) – самое несексуальное изобретение разумных тварей, способное перечеркнуть все прочие достоинства, под корень зарубить будущность любых отношений.

Человек раскрывается в борьбе. Такова не литература, но естественный отбор.
Несколько месяцев назад я писал про своего приятеля Тему с юродивой Юровской улицы. Так уж получилось, что пришло время снова вспомнить про него. Он – бывший сосед, приятель и почти друг. Видимся мы редко, но общаемся тепло и душевно, и порой кажется, что расставшись вчера, мы непременно должны встретиться сегодня. Однако «сегодня» откладывается на несколько месяцев…

Эти выходные мы провели вместе. Набегавшись по теннисному корту, изнывая от жары, мы улеглись на прорезиненный бетон. Голова к голове. И смотрели высоко в небо. Я думал о том, как сейчас прыгну с понтона в воду, как задержу дыхание и вынырну далеко-далеко от берега, как забуду на время обо всем, что свалилось на меня за последние несколько месяцев.

- Так херово, когда тебя проёбывает! – с тоской и горечь неожиданно сказал Тёма и замолчал. Было ясно, он не станет вдаваться в детали, да и к дискуссии едва ли расположен. Просто сказал, поделился и все. В мыслях я представил, как обнимаю его, мне хотелось, чтобы он почувствовал: я услышал его беззвучный крик, я рядом. Вечером он уехал. Серый и нелюдимый.

Я думал о его словах. С одной стороны, мне казалось, что важное, родное, любимое не отпускают, а уж раз отпустили, значит, те три эпитета утратили свою актуальность. С другой стороны, как часто я и сам терял что-то или кого-то бесконечно необходимого, любимо и дорогого. Глупо, в пылу чувств и заблуждений, слепо. Просто не понимая, что свершается непоправимое.

Вчера как-то до обидного случайно я ощутил, что проёбывают и меня. Странное чувство: поначалу активно сопротивляешься, цепляясь за тень надежды, а потом, как в дешевых фильмах про мертвецов, выпадаешь из собственного тела и отстраненно смотришь, как шаг за шагом растет пропасть, как отмирает нежность, как становишься холодным и мрачным.

Действительно, херово, - написал я Тёмке смс. Мне стало страшно наедине со своими мыслями, и он (наверное, угадав это) сразу перезвонил. Мы говорили о машинах, о Дубровнике, о новогодних каникулах, о работе. В ходе разговора меня несколько раз пробирала дрожь, голос неприятно дребезжал, слова не складывались в предложение, но Тёма делал вид, что не замечает. А я «шел» на его голос. Одно он не мог не заметить. Буквально каждые пять – десять минут мне хотелось пИсать, и я просил меня извинить.
- Да…так выходит чувство, - после очередной моей отлучки, задумчиво сказал он.
- Ну, уж скажешь тоже!
- А ты никогда не слышал выражение – любовь снизошла золотым дождем?

Я впервые за несколько часов засмеялся. Простились мы в семь утра. А сейчас я сижу на работе, пью капучинно и думаю. Родной человек меня проебал, а наше с Тёмой «сегодня» сегодня не наступит. The life went wrong. Definitely.